Ах, какой запах на кладбище весной, какой странный, волнующий запах! Вдруг становится многолюдно, многоголосо. Печальный обычай вдруг заполняет пустынное место упокоения множеством фигур с аккуратными баночками и новенькими кистями, лопатками и граблями. И вот уже растут горы рукотворные – из выцветших венков с оплывшими надписями на лентах и сухого бурьяна, который вырывают с корнем. И ты, оказавшись за городом, вдруг понимаешь, что этот пряный и терпкий, с химическим привкусом – не выброс завода, а запах вспыхивающей по весне памяти о предках, собирающий «на гробки» родичей.
А эти надписи, сколько скрыто в них! Даже в скупых «Помним, любим, скорбим» целая судьба. Жил человек и оставил по себе память. Но вот уже дерево вросло в ограду, а на том старом фото откололась эмаль, и понимаешь, что вне этой зоны покоя все суета сует. И помпезные мемориалы, максимально возможные по площади, с изображением покойного в полный рост, втискивающиеся в «центровых местах» и «почетных аллеях», и скромные надгробия где-то в отдаленных кварталах – это все суета живых, демонстрация их возможностей, многослойности их общества, в котором уже через поколение никто, кроме родни, не будет помнить ни должностей, ни званий умерших.
Николай Павлович привычно отмечал новые холмики и новые памятники, новые веяния в кладбищенской моде. Унылый «реализм» чудом уцелевших старых оградок, модерн кованных ограждений и мавзолейное величие мраморных мемориалов с выточенными черными шарами. Запасливые родственники, бросив горсть земли, возможно, впервые в жизни начинают вымерять печальное пространство, хитро устанавливая столики и скамейки, максимально ограждая площадку – и для себя тоже.
Ему не к кому было ходить в гости и ждать друзей дома. Сменяются «бригадиры» и сторожа, а он здесь за пару десятилетий уже стал своим, на которого никто не обращает внимания. Вот и эта женщина не замечает. Вырывает траву на детской могилке и вдруг застывает, прикрыв ладонью рот. Он осторожно, чтобы не испугать, подходит и заботливо интересуется:
– Вам плохо?
– Нет, нет, все нормально, – встрепенулась и снова уставилась на табличку на маленьком обелиске с трещинками. – С тех пор как похоронила здесь отца, мне всегда хотелось узнать кто здесь. Сегодня впервые решилась. Эту девочку звали так же, как и меня. Умерла за три дня до моего рождения, прожив всего восемь месяцев.
Она опять прикрыла губы ладонью, будто удерживала слова, готовые сорваться с них.
– Вы подумали о переселении душ, – старик кивнул понимающе головой. – И то, что именно эта могилка привлекала постоянно ваше внимание, подтверждает мою догадку?
– Да. Я в растерянности. Никогда не могла подумать, что столкнусь с этим. Есть какие-то объяснения?
– Зачем они? Вас это пугает или разбирает любопытство? Хотите поговорить?
В это время за их спинами послышался глухой стон, и женщина испуганно вскрикнула.
– Не бойтесь, это не мертвец. Это Люська, – Николай Павлович осекся. – Странно, но вас ведь тоже зовут Людмила?
Вы не пугайтесь, настоящего имени этой несчастной никто не знает. Просто так назвали. У нее здесь дитя похоронено, вот она умом и тронулась. Видите, какой красивый памятник? Говорят, она дом продала, чтобы его поставить. С тех пор и живет здесь. Людей пугает, то стонет, то воет, то бродит между могилами. А смерть не забирает ее, не освобождает.
…Ему так хотелось с кем-то поговорить в этом городе молчания. Ведь и он тоже чем-то был похож на эту несчастную Люську, ушедшую из жизни, но так до сих пор и не принятую смертью. Кто знает, как и что закладывается в генах, какую память они способны передавать и как все случается, но до сих пор он никогда и ни за что никому не рассказывал, что его самого связало с миром мертвых.
– Возможно, вам покажется странным то, что я расскажу, – торопливо заговорила незнакомка, – я не сумасшедшая, поверьте. Мне кажется, что я как-то умею общаться с мертвыми. Сама не знаю, как это происходит, но достаточно мне подумать о ком-то умершем, как я нахожу его могилу… меня будто ведет кто-то. А вообще на кладбищах мне жутко от этого. Ощущение, что кто-то постоянно следит за тобой… А вы верите в призраков?
– Говорят, что это игра воображения и страхи, – уклончиво ушел от прямого ответа.
– Я тоже не верила, пока со мной не произошел один случай. Вы знаете общежитие на улице Медицинской? Лет 20 назад мы снимали там помещение под офис. Одновременно и ремонт, и работа, в общем, времени катастрофически ни на что не хватало. И однажды, задержавшись допоздна, я решила переночевать на работе. Тем более, думала, подольше посижу и с отчетами всеми управлюсь.
Было уже за полночь, когда я услыхала, что кто-то стучит в стену. Да мало ли кто, подумала вначале, но стук раздался снова и я удивляюсь: кто может стучать снаружи в стену на седьмом этаже? Но все же решила посмотреть. Выглянула в окно – никого. Прошлась по коридору – тоже. Разворачиваюсь уходить и вдруг спиной ощущаю, что кто-то за мной стоит. Я бегом к кабинету, буквально влетела в него и закрыла дверь на ключ. И тут она заходила ходуном. В ужасе я отлетела к окну напротив. Дверь дрожала, как живая. И это не был сквозняк, на окне даже форточка закрыта. В панике вспомнила о крестном знамении. Все стихло, но понятно, что до утра я уже прислушивалась к каждому шороху. Утром спросила у вахтера, не жалуются ли жильцы на полтергейст. «Солдатик, наверное, приходил, – спокойно ответил тот. – Бродит, бывает. Сигареты где-то кладите». Вы в своем уме? Какие еще солдатики? «Погибший при строительстве общаги солдатик», – говорит…
Старик, чуть сутулясь, шел рядом… Значит, и на этот раз не повезло. Придется и дальше нести свой тяжкий груз молчания, который никто не захочет взваливать на себя, чтобы облегчить его душу. Проводив Людмилу до выхода, он устало присел у сторожки. Ах, как все это надоело, такая усталость сразу разлилась по всему телу, такое отчаяние охватило, но куда денешься?
– Здоров Палыч! Коптишь небо помаленьку? Сколько тебя помню, не меняешься, как мощи Пантелеймона, – полоснул по ушам сивушно-масляный голос Вовчика. – Ну, заступаем на вахту. Где у нас тут новоприставившиеся?
Кладбищенский философ, на много не претендовал, всегда имея возможность получить здесь чарку с закуской от родни усопших, приезжавших по укоренившейся традиции «поснидать» на следующий после похорон день. Вовчик подходил к могилке, вытирал зажатой в кулаке кепкой слезу, вздыхал и скромно читал задушевные стихи собственного сочинения:
«Душа сжимается в комок,
Ему был отдан малый срок.
И много сделать он не смог,
Хотя хотел и дальше мог.
Но вот, увы!»
– Почему именно Пантелеймона?
– А фиг его знает. Больно имя напоминает понты, – гыкнул неунывающий поэт-некрополист. – Я тебе, Палыч, когда-нить поэму напишу. Ну, или хотя бы эпитафию, а ты утвердишь. Ты слышал, что вчера Петро учудил? Значит, покойника с морга привезли, ну а на нем конденсат выступил. И тут одна родычка чуть не в истерику: «Ой, смотрите, он вспотел!». А этот чудило возьми и ляпни: «Так надо было в трусах и майке в гроб ложить».

– Нежить ты кладбищенская, – укорил Вовчика Николай Павлович. – Нетопырь.
– Сам ты упырь, – незлобиво огрызнулся тот. – Ты чего сам на кладбище постоянно околачиваешься? Ходишь-бродишь неприкаянным, как с того света явился. Ох, выведу я тебя на чистую воду… Ладно, пойду утешать поэзией души скорбящие.
Если бы он оглянулся в этот миг, увидел бы как метнул в его сторону кинжалы стального взгляда мирный с виду старик.

Поділіться новиною